СОРНЫЙ ПУТЬ

СОРНЫЙ ПУТЬ

ВСЕ ОСТРЕЕ Я ОЩУЩАЮ, НАСКОЛЬКО ДУХ ЭТИХ СОЗДАНИЙ СИЛЬНЕЕ МОЕГО.

ПЕНИСТЫЕ СТРУИ ВОДОПАДА ЗАСТЫЛИ НА ЛЕТУ поток свисает с обрыва длинным ледяным языком, похожим на бороду Деда Мороза. Скованный стужей, водопад замер в неподвижности до будущей весны Но под коркой льда шумит немолчный поток, наполняя мой кубок студеной водой, в которой звенят голубые льдинки. Шипучий, искристый напиток касается моих губ, но голова безвольно запрокидывается назад. Открываю глаза, чтобы только не видеть этой картины

Меня душат приступы тошноты. Распухший язык как жаба, ворочается во рту. Терпеть это долее невыносимо. В отчаянии я вытаскиваю из своего драгоценного резерва целую пинту, отворачиваю крышку и припадаю к живительной влаге. Вода на мгновение задерживается за щекой, и, с трудом отодвинув распухший и онемевший язык, я с усилием глотаю воду, заталкиваю ее в глотку, чтобы погасить пожар, сжигающий мои внутренности. Еще один глоток. Прожорливое пламя слабеет. Еще глоток, потом еще и еще. Вот и все, пинтовая емкость опустела. Но злобный поджигатель наконец угомонился. Тошнота отступает, и я засыпаю.

Наутро я проснулся ослабевшим, но все-таки поймал себе на обед одиннадцатого спинорога. Свежие потроха спинорога и сушеные ломтики дорады хорошо подкрепляют мои силы. Я готов к новой битве.

С остатков липкой ленты облез клеевой слой и сбился в комочки. Я соскабливаю ножом вязкую массу, скатав ее в шарик, замазываю дырку на боку солнечного опреснителя, а сверху прилепляю кусочек ленты. Новая заплата держит воздух гораздо лучше, она дает отдых моим легким и защищает пресную воду от непрошенной морской соли.

2 апреля, день пятьдесят седьмой

Заплата

А — вырезаю из распоротого солнечного опреснителя кольцевую балластную камеру и разрезаю ее пополам. В — крепко перевязываю один из концов, но он по-прежнему подтекает, причем значительно; поэтому я закручиваю ему хвостик (С) и подгибаю его вверх, тоже надежно перевязав (D). К моему удивлению, течь он не перестает, хотя и течет очень-очень слабо. Заполнив емкость питьевой подои, я повторяю перевязку на другом конце и подвешиваю ее горизонтально на внутреннем леере (Е). В таком положении оба конца оказываются приподняты кверху, что исключает утечку.

НЕИЗВЕСТНО, СКОЛЬКО ПРОДЕРЖИТСЯ ЭТА заплата. На крутом шаре, похожем на живот Будды, все увеличивается пуп. Надо заблаговременно собратькак можно больше пресной воды. Из балластного кольца от опреснителя получатся две приличные емкости для хранения жидкости. Разрезаю кольцо на две половины и плотно завязываю их с одного конца. В оставшееся открытым широкое отверстие диаметром около трех дюймов наливаю воду и, наполнив емкость, тоже завязываю. В крайнем случае буду хранить в этих емкостях засоренную дождевую воду. С помощью тонкой дренажной трубки я смогу поставить себе клизму из этой негодной воды.

Ветер гонит нас к северу. Пора определять свою широту. Голь на выдумки хитра: скрепив треугольником три карандаша, я получил секстант. Вообще-то секстант представляет собой сложную комбинацию транспортира с несколькими зеркалами, которая позволяет навигатору одновременно видеть горизонт и какую-нибудь звезду или планету. Ранними предшественниками секстанта были сделанные из дерева градшток и астролябия. Мой инструмент еще примитивнее, потому что одновременно видеть звезды и горизонт с его помощью невозможно. Для этого мне приходится то наклонять, то запрокидывать голову, сначала глядеть вдоль одного карандаша на звезду, а потом — вдоль другого на видимый край мира, стараясь, чтобы инструмент при этом не шелохнулся. Сегодня же вечером я его испробую.

Севернее Антигуа дуга вест-индских островов поворачивает к западу. Если меня снесет севернее восемнадцатой широты, то мне придется плыть на двадцать — тридцать дней дольше, пока меня не прибьет к Багамам. Восточное всего в группе Малых Антильских островов расположен остров Гваделупа. И я должен нацеливаться на широту 17 градусов. Если наблюдатель встанет на Северном полюсе, то куда бы он ни повернулся прямо над головой у него всегда будет находиться Полярная звезда, стоящая над горизонтом под углом 90 градусов. Макушка нашего мира располагается на широте 90 градусов. А на экваторе, на нулевой широте. Полярная звезда будет видна на самой линии горизонта. Поэтому широта любой точки на земном шаре непосредственно определяется как угол между Полярной звездой и горизонтом. Вот я и постараюсь измерить этот угол, чтобы найти свою широту.

Совсем иначе определяется географическая долгота. Здесь координатная дуга сопоставляется со временем. Каждый из 360 градусов земной окружности делится на 60 угловых минут. Каждая минута соответствует одной морской миле — 6076 футам. Наша Земля совершает полный оборот за двадцать четыре часа, поэтому небесные светила каждый час смещаются на 15 градусов долготы, или же на 15 угловых минут за одну минуту. Когда-то английские астрономы из города Гринвича учредили систему координат, приняв за нулевую точку отсчета долготы меридиан, проходящий через их маленький городок. С тех пор и поныне долгота любого места вычисляется путем сравнения момента времени, когда какое-нибудь небесное тело проходит там зенит, с моментом, когда оно бывает в зените над Гринвичем. Полученную разницу времени переводят затем в угловой отсчет, по которому наблюдатель и узнает, насколько восточнее или западнее Гринвича он находится. Определение долготы стало возможны лишь тогда, когда появились точные приборы для измерения времени.

Секстант из карандашей в действии

Секстант из карандашей в действии. (Фото Benjamin Mendlowitz © 1982.)

Одним из первых, кто применил на практике замечательное изобретение, называемое хронометром, был капитан Кук. До него мореплаватели обычно просто шли на север или на юг до тех пор, пока не достигали широты, на которой был расположен порт назначения и, достигнув ее, поворачивали на запад или на восток' Этот способ так называемой широтной навигации, когда ориентиром служит положение Полярной звезды над горизонтом, позволяет мне в сочетании с регулярным учетом приблизительной скорости моего дрейфа уточнить свое местоположение в бескрайних океанских просторах, где нет дорожных указателей и не за что зацепиться глазу.

Отмеряю по изображенной на карте компасной картушке с градусными делениями угол в 18 градусов и отмечаю его на своем секстанте. Теперь, мой «Утенок», курс на запад. Или на юг!

Весь день меня беспощадно избивают дорады, бередя раны и доводя до бешенства. К полудню небо расчищается и опять становится жарко. Легкие порывы ветра все чаще начинают задувать с юга, подталкивая нас к северу. Что за наказание. Всю ночь сияние луны озаряет эскорт из ста спинорогов и трех десятков дорад, которые беспрестанно колотят «Уточку» в днище и по бортам. Мы движемся точно на север, потом на северо-восток, а потом уже на восток и возвращаемся на прежнее место. Проклятье!

3 апреля, день пятьдесят восьмой

К УТРУ, ОПИСАВ В ОКЕАНЕ ПЕТЛЮ, МЫ СНОВА ложимся на курс. Секстант показывает, что мы находимся на семнадцатом градусе северной широты, и это меня очень радует. Однако я мог ошибиться на один градус и даже больше. А отклонение на один. градус означает, что моя одиссея затянется еще на месяц. Грань, отделяющая меня от этой перспективы, слишком тонка, чтобы чувствовать себя здесь уютно. А тут еще впустую потерян целый день. Но нельзя же в самом деле рассчитывать на неуклонное движение вперед. Пятьдесят восемь дней, но именно сейчас мне требуются еще большее терпение и, пожалуй, еще большая настойчивость.

Из-под заплаты в «Уточкином» боку с бульканьем вырываются пузыри. Чтобы поддерживать нужное давление в камере, мне приходится браться за помпу каждые полтора часа. Затягиваю поплотнее жгут вокруг шейки заплаты. Вскоре после этого линь лопается, но заплата худо-бедно держится. Накидываю на нее затяжной узел из более прочного шнура и туго его стягиваю. Каким-то чудом нижняя камера теперь держит воздух даже лучше, чем верхняя.

Вот уже целая свора дорад пинает меня в задницу. Теперь они нескоро отстанут. Самое время попытать охотничьего счастья. Прицеливаюсь и колю — промах! Еще раз — попал! Чудесная самочка. Извлеченная из воды, она поблескивает под солнцем. Все ее тело пульсирует. Она изгибается, точно стараясь достать свой хвост — влево, вправо, влево, вправо, все быстрее и быстрее. От этих движений ритмично изгибается моя пика. Какое великолепное животное! Одним уверенным отработанным до автоматизма движением сбрасываю ее на плот и приканчиваю. Вот и опять я оградил себя от голодной смерти. Опять мною овладевает скорбь по утраченному спутнику. Все острее я ощущаю, насколько дух этих созданий сильнее моего. Я не нахожу этому разумного объяснения, и, может быть, в этом-то и дело. Не думаю, что рыбы мыслят отвлеченно, как мы; это совсем другой интеллект. Я все осмысливаю и доискиваюсь истины путем рассуждений, они же находят ее непосредственно благодаря насыщенной жизни, когда кувыркаются в огромных волнах, преследуют летучих рыб, когда борются за жизнь, попав на острие моей остроги. Часто мне казалось, что орудием выживания являются для меня инстинкты, которые предназначены для того, чтобы поддерживать заключенное во мне высшее начало. Сейчас я все больше убеждаюсь, что дело обстоит скорее всего как раз наоборот. Разум главенствует над инстинктами, и выжить я хочу ради самого простого, к чему стремлюсь инстинктивно: ради жизни. Дорадам и без того это дано: ради игры и удовольствий. Как бы я хотел стать таким, как те, что служат мне пищей!

ОСНОВЫ НАВИГАЦИИ

ОСНОВЫ НАВИГАЦИИ

Свое перемещение с востока на запад я оцениваю по скорою дрейфа плота и примерной скорости и направлению течения. Чтобы узнать свою широту, я сделал секстант. Слева вверху Полярная звезда располагается почти над Северным географическим полюсом (магнитный полюс не совпадает с географическим). Из рисунка видно, что наблюдатель, стоящий па полюсе земного шара, изображенного слева внизу, видит Полярную звезду прямо над головой, под углом 90 градусов к плоскости горизонта. Наблюдатель на экваторе видит эту звезду точно на линии горизонта. Человек, плывущий на плоту, тоже наблюдает Полярную звезду у горизонта; стало быть, он должен находиться на экваторе. Наблюдатель. стоящий на земном шаре между полюсом и экватором, видит Полярную звезду под некоторым углом к горизонту (X). Значит, широта его места равна Х градусов; то же самое относится к человеку на плоту, располагающемся на рисунке пониже. Я делаю треугольник из трех карандашей, и две его стороны устанавливаю под углом 18 градусов; этот угол соответствует моей предполагаемой широте. В качестве транспортира я использую отпечатанную на карте картушку компаса с градусными делениями. Сначала совмещаю горизонтальный карандаш с линией горизонта. Затем перевожу взгляд вдоль наклонного карандаша на Полярную звезду. Повторяя наблюдения, я регулирую угол между карандашами, а затем измеряю его с помощью картушки. На изображенной тут же карте видно, что выше восемнадцатого градуса цепь островов начинает отклоняться к западу, а выше девятнадцатого круто уходит на запад. Если я дрейфую по девятнадцатой, а не по восемнадцатой параллели, то мое плавание продлится по меньшей мере дня на четыре дольше. А если я иду по широте 19,5 градуса, то оно затянется на недели и месяцы. Мой путь показан пунктиром. Течение в этом районе направлено по стрелке; оно пытается стащить меня к северу. Если ему это удастся, я окажусь в очень сложном положении.

Когда мой взгляд падает на копье, у меня появляется дополнительная причина желать превращения в рыбу, не нуждающуюся ни в каких инструментах. Оно опять сломано. Меня всегда смущал хлипкий столовый нож, но обломилось, причем подчистую, прочное стальное лезвие. Возможно, передо мной лежит сейчас мой последний ужин. Не устраивай мелодрамы — тебе не впервой чинить свое оружие. Что же использовать на этот раз? Вилка уже пущена в дело. Охотничья финка слишком толста, чтобы проткнуть ею дораду. Другого материала для наконечника нет. Ладно, буду продолжать охоту с одним только столовым ножом. А когда он сломается, попробую пришнуровать к остроге финку и займусь спинорогами. Еще успею об этом подумать.

Сбегающая по навесу порченая вода, смешиваясь с чистой водой, которая собирается на космическом одеяле, потоком льется во время дождя через смотровое окно. Проталкиваю в образованный свернутыми краями одеяла водосток кусок пластиковой трубки и укрепляю его там парусной нитью. Ночью наползают дождевые тучи, и сквозь отверстия в крыше хлещет мощная струя. Большую часть порченой воды я сливаю за борт с помощью воздушного змея, а отводимую по трубке чистую воду собираю в ящик. Успех превосходит все ожидания. У меня собираются две с половиной пинты воды, еще немного загрязненной, но все же ее можно пить. Пусть теперь выходит из строя последний солнечный опреснитель — для меня это еще не конец. Воображаю себе бьющуюся на кончике копья дораду, извивающуюся так и этак, так и этак. Эта картина вызывает из памяти детскую историю о маленьком паровозике, который, усердно пыхтя, старается въехать на большую гору. Думаю — смогу, думаю — смогу, думаю — смогу... знаю, что смогу, знаю, что смогу, знаю, что смогу!

В полдень я замечаю судно, направляющееся к северу; однако проходит оно слишком далеко, чтобы увидеть мою ракету. Впрочем, ракетница совсем проржавела и стала бесполезной вещью, из нее уже не выстрелить ракетой. Гораздо больше проку сейчас было бы от ручной УКВ рации. Много раз мне случалось разговаривать в море с радиооператорами теплоходов, тогда как никто из команды не мог разглядеть в волнах мое суденышко. Но рации нет, и тут ничего не поделаешь. Впрочем, и само по себе это судно, может быть,—добрый знак. Судя по направлению его движения, идет оно из Бразилии в Соединенные Штаты. Наверное, нарисованная мною на карте трасса действительно существует. А дальше к западу от этого морского пути, соединяющего Бразилию и Флориду, по которому должно курсировать множество судов, движение станет еще интенсивнее. Скоро, скоро я достигну континентального шельфа. Скоро все это кончится.

Но пока вокруг простирается все тот же бесконечный океан, отливающий голубизной плавательного бассейна. Глубина его по-прежнему три мили, а от края до края— тысячи миль пути. Это самое пустынное место на нашей планете. Рыбы однообразно повторяют все свои действия. Высоко над головой реют несколько фрегатов, будто подвешенные на ниточках фигуры абстрактной композиции современного скульптора. Я чувствую себя актером в старом голливудском фильме, где на заднем плане медленно проплывают декорации, создающие иллюзию движения.

Мне снится, что я у себя дома. Вокруг все спокойно и пахнет весной. Между распускающимися листьями просачивается солнечный свет. Мы с Фришей, бывшей моей женой, сидим на каменной ограде и машем соседям. Я рассказываю им о том, как я здесь умираю. Надо, мол, отрядить за мной поисковую партию.

Мой отец и брат Эд выжали из береговой охраны максимум полезных сведений. Они изучили горы метеорологической информации, добытой в метеослужбе Норфолка. Они неустанно рассылают письма конгрессменам, вообще всем, кто, по их предположениям, мог бы чем-то помочь. У Эда уже болят пальцы от накручивания телефонного диска. Окурки выкуренных им сигарет громоздятся в пепельнице все выше и выше и пересыпаются через край. Моя семья корпит над картами и метеосводками, стараясь вычислить наиболее вероятное место, где я мог потерпеть бедствие. Взяв за исходную его причину шторм, разразившийся третьего февраля, они вычертили две возможные схемы моего дрейфа в зависимости от того, каким маршрутом я направился от Канар через океан. Мой брат, коммерческий водолаз и моряк, доподлинно знает море. Мой отец во время войны участвовал в воздушных поисково-спасательных операциях. К решению этого уравнения прикладывают свои знания и опыт все мои друзья, профессиональные моряки, парусные мастера, судостроители и морские журналисты, многие из которых сами пережили крушение на море. Мать с Бобом поддерживают огонь в топке поисковой машины, готовят пищу, шлют письма, бегают по всем делам и поручениям. Результаты их расчетов оказываются на удивление точными. Одна из двух определенных ими точек всего на 100 миль отстоит от моего нынешнего местоположения.

Но береговая охрана и слышать ни о чем не хочет. Яхтсмен, о котором в течение такого огромного срока нет никаких вестей, наверняка погиб. И даже будь в поисках его хоть какой-то смысл, то информация, собранная кучкой встревоженных любителей, не может идти ни в какое сравнение с данными профессионалов береговой охраны.

Из дома моих родителей продолжает извергаться почтовая лава. Журналисты, представители изданий для яхтсменов, дежурят у телефонных аппаратов. Мои приятели с Бермудских островов регулярно обращаются к капитанам всех идущих через Атлантику судов с просьбой усилить наблюдение, чего, кстати, так и не сделала береговая охрана. Радиолюбители оповещают все суда в субтропической зоне Северной Атлантики об исчезновении яхты «Наполеон Соло».

Но с каждым уходящим днем люди, знающие море не понаслышке, все яснее сознают мизерность моих шансов па выживание. За всю историю судоходства лишь один человек продержался так долго в море в одиночестве. Фриша отгородилась от страхов своей ботаникой. Мои родные еще не понимают, что они только понапрасну тратят энергию, так как никто не собирается начинать поиски, и в лучшем случае эти хлопоты отвлекают их от мрачных мыслей и поддерживают готовую улетучиться надежду. В большинстве случаев люди с сожалением смотрят на тех, кто еще верит в то, что я жив.

4 апреля, день пятьдесят девятый

НИ О ЧЕМ ОБ ЭТОМ Я НЕ ВЕДАЮ. ВСЕ ТОТ ЖЕ пустынный горизонт вот уже два месяца простирается передо мною. Руки, ноги и веки налились свинцовой усталостью. Даже в прохладные часы мне приходится принуждать себя ко всякому движению, потому что в голове моей по любому поводу разгораются ожесточенные препирательства. Абсолютно все на плоту насыщено солью, которая притягивает влагу прямо из воздуха даже в сравнительно спокойную погоду. Соляной раствор глубоко въедается в каждую ранку. Только в полдень у меня бывает сухо, но тогда засохшая корка соли еще хуже раздражает мои болячки. Лишь стоя на коленях, я не испытываю ужасных мучений. Но когда солнце поднимается высоко над головой, я валюсь без сил от нестерпимого зноя. Как легко сейчас было бы просто закрыть глаза и больше не шевелиться, как легко... Прекратить! Работать надо, приказываю я своему дерьмовому экипажу. Работай, или старуха вывесит твою шкуру на съедение птицам. Работай, ить ты ж ишо и жизни не видал, парниша!

Воспользовавшись обломком стального лезвия, усиливаю хлипкий столовый нож на своей пике. Всю конструкцию при этом немного сдвигаю назад по стержню, чтобы сделать ее пожестче, но такой расшатанный наконечник выглядит слишком хилым и вряд ли способен выдержать большое напряжение. Дам-ка я ему сначала умеренную нагрузку. Вонзаю острогу в спинорога. Пробить его насквозь мне не удается, но я все же удачно его подцепляю и перебрасываю беднягу к себе на борт.

Мы уже близко. Я это чувствую. Теперь я знаю, что испытывал Колумб в те долгие дни, когда они все плыли и плыли куда-то в неизвестность и команда готова была взбунтоваться и лишь он один знал, что за тонкой гранью горизонта лежит Земля. Грудки повисших в небе птиц матово-белые, а не красные, но тем не менее это, должно быть, все те же фрегаты. Их ряды пополнились двумя новичками. Мимо суетливо проносятся две крачки. Какая-то похожая на чайку птица коричневой расцветки стремительно пролетает над самой водой.

Меня неотступно преследует тягостное и навязчивое ощущение, что я на плоту не один. Стоит мне вздремнуть, как мой компаньон тут же заверяет меня, что постоит пока на вахте или поработает за меня. Иногда мне припоминаются беседы, которые мы с ним вели, искренние взаимные излияния, его советы. Понимаю, что всего этого быть не могло, но я не могу отделаться от этого ощущения. Утомление становится опасным. Мой незримый спутник считает, что мы с ним сумеем протянуть до 20 апреля.

Не осталось больше никакой свежей еды. Волнение слишком сильно, чтобы можно было хорошенько прицелиться. Только после -нескольких часов вымачивания затвердевшие рыбные палочки достаточно размякают для моих зубов, приобретая при этом солоноватый привкус. Едва брезжит первый свет, еще до восхода солнца, я кладу в рот кусочек этого рыбного сухарика и беру в руки острогу. Прицел, удар, всплеск. Прицел, удар, всплеск. Слишком уж я слаб, слишком вяло двигаюсь. За долгие изнурительные часы терпеливого подкарауливания добычи я продырявливаю бока пяти рыбинам. Встает солнце. Руки становятся ватными и трясутся. Падаю на мокрый пол плота. Неудача. Пробую еще раз вечером. Неудача. Еще раз утром. Неудача.

При такой температуре можно прожить без воды не долее трех суток. Достанет ли у меня сил на десять дней? Стараюсь исправно присматривать за опреснителем. Какая-то рыба прокусила водоприемный мешочек, и еще одна порция пресной воды выливается в море. Оглоушенный этим событием, я долго сижу, не шевелясь.

6 апреля, день шестьдесят первый

УЖЕ МНОГО ДНЕЙ МНЕ НЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ в Атлантике никакой растительности, но внезапно я вижу в волнах большущий пук саргассов. Когда он приблизился, я подгребаю к нему поближе и вытаскиваю его на «Уточкин» фартук. В нем кишат всякие ползучие твари, а в середине запутался обрывок рыболовной лесы. Впереди всплывает еще пучок. Забрасываю первый в корму и подхватываю второй, потом третий, четвертый. Да здесь океан просто набит водорослями! Торопливо роюсь в гуще морской травы, в изобилии собирая обычный улов: извивающихся креветок, шустрых маленьких рыбок и щелкающих крабиков. Проверив одну саргассину, откидываю ее в сторону и хватаюсь за следующую. А впереди на горизонте колышется на воде какая-то черная накипь.

Мы медленно дрейфуем через полосу спутанных водорослей. Их нагромождения напоминают кучи осенних листьев. Среди водорослей запуталось много всякого мусора. Шестьдесят дней плыл я по девственно чистому океану, пребывая в мире, с которым, возможно, никогда еще не соприкасался человек. Только проходящие мимо суда да случайный кусок полистирола напоминали о том, что люди еще населяют землю. И внезапно моя здешняя среда наполняется их отбросами — нашими отбросами, поправляю я себя. Старые бутылки, корзинки, комки нефти, пляшущие на волнах электрические лампочки, фляги, рыболовные сети, обрывки тросов, какие-то рамы, поплавки, куски пеноматериалов и вылинявшие ткани. Целое шоссе из мусора тянется с юга на север, насколько хватает глаз. Час за часом пробирается «Уточка» по колено в грязи. Ширина этого шоссе измеряется милями.

Спинороги просто обезумели, мечутся то вправо, то влево, склевывая различные живые комочки, застрявшие там и сям среди мусора. Как это ни странно, но я ощущаю себя возрожденным к жизни, испытываю облегчение и умиротворенность. Морская живность так и кишит среди отбросов. Здесь расквартированы неимоверные полчища морских рачков и крабиков. Природа располагает свои питомники в самых неожиданных уголках. Для нас разложение означает смерть, но для Природы это — новое начало.

Набиваю рот крабами и креветками, пойманными на океанской свалке. Пусть это звучит иронически, но вся эта грязь служит мне указательным знаком на пути к спасению. Я вступил на склизкую дорогу из желтого кирпича, ведущую в страну Оз, и за ближайшим поворотом я найду приют, пищу и одежду. Появление новых птиц и рыб подтверждает, что я проделал большую часть пути и осталось еще немного. А этот Сорный путь — своего рода крупный водораздел, некая гигантская стела, выставленная на месте мощного апвеллинга или излома морского течения.

Наконец наступает ночь, а мы с «Уточкой» все еще плывем по скопищу грязи. Наутро вода становится светло-голубой и искрится чистотой. Не сомневаюсь, что мы добрались до сравнительно мелководного континентального шельфа. Скоро решится моя судьба.

<< Назад  Далее >>


Вернуться: Стивен Каллахен. В дрейфе

Будь на связи

Facebook Delicious StumbleUpon Twitter LinkedIn Reddit
nomad@gmail.ru
Skype:
nomadskype

О сайте

Тексты книг о технике туризма, походах, снаряжении, маршрутах, водных путях, горах и пр. Путеводители, карты, туристические справочники и т.д. Активный отдых и туризм за городом и в горах. Cтатьи про снаряжение, путешествия, маршруты.